Пятёрка с плюсом

Мама поставила на стол тарелку с гречкой и спросила, не поворачиваясь:
– Ты донос написал?
– Нет ещё, – сказал Миша.
Мама резко обернулась.
– Миша. У тебя через три недели аттестация.

– Я знаю.
– Ты знаешь, – повторила она тоном, которым обычно повторяют чужие слова, прежде чем объяснить, почему они неправильные. – Петров из твоего класса уже три сдал. Три, Миша. С первого сентября.
– Петров – ботан, – сказал Миша.
Мама на секунду прикрыла глаза.
– Петров в следующем году пойдет в операторы, – сказала она. – Понимаешь, что это значит?

Миша понимал. Все понимали. Оператор дронов — это было не просто хорошее место, это было лучшее место. Папа говорил, что раньше мальчики хотели быть космонавтами или программистами, но это было давно. В космос уже лет десять как не летали, да и программисты все тоже куда-то подевались. Операторы же получали форму, надбавку к пайку и однокомнатную квартиру по истечении контракта.

Папа вошёл в кухню, наливая себе чай.
– Что случилось?
– Донос не написал, – сказала мама.
Папа поставил чайник. Сел напротив Миши и посмотрел на него – не сердито, а как-то устало.
– Слушай, – сказал он. – Ну, это совсем несложно. Это как сочинение. Ты же умеешь писать сочинения.

– Сочинения – они про природу, – сказал Миша. – Или про книжки.
– Ну и это почти то же самое. Только про человека. Главное подойти творчески.
– На кого писать-то?
Родители переглянулись. Быстро – почти незаметно, но Миша увидел.
– Это ты сам решаешь, – сказал папа. – Главное, чтобы аргументированно. Антонина Сергеевна любит, когда аргументированно.

– Петров схему приложил, – сказал Миша. – Лестничной площадки.
– Ну вот видишь, – сказала мама. – Старается мальчик.

Помолчали. Гречка остывала. За окном проехала машина с громкоговорителем – что-то про субботник, Миша не разобрал.

В дверях кухни появился дедушка – в сером свитере с вытянутым воротом, в тапочках. Посмотрел на всех троих. Потом на тарелки. Потом на маму у плиты.
– Гречка опять, – пробормотал он. – Вечно эта гречка. Выйду пройдусь, старшая по подъезду сказала, что в собесе талоны на чебурнет раздают.

И ушёл, шаркая тапочками, обратно в коридор.

Папа смотрел ему вслед. Потом взял кружку, отхлебнул чай.
– Иван Ильич уже совсем старый, – сказал папа, непонятно к чему.

Мама подошла к окну и стала смотреть на улицу. Спиной к ним. Плечи у неё были прямые и очень неподвижные.
– Доешь гречку, – сказала она. – Опоздаешь.

Миша ел гречку. Думал про Петрова в форме оператора. Думал про однокомнатную квартиру. Думал про Клязьму, куда они в августе ездили с дедушкой на рыбалку. Потом встал, убрал тарелку и пошёл собирать портфель.

* * *

На улице было сыро и ещё темно – по-декабрьски темно, когда кажется, что день вообще никогда не наступит. Во дворе, у четвёртого подъезда, двое рабочих в оранжевых жилетах вешали новый баннер — растягивали его между фонарями. Надпись на баннере гласила:

«НЕ ОСТАВЛЯЙ ДОРОГИХ ТЕБЕ ЛЮДЕЙ БЕЗ ПРИСМОТРА».

Под надписью была нарисована комната — в тёплых тонах, с абажуром. У окна стояла мама и маленький мальчик. Мама, улыбаясь, показывала пальцем на соседний дом, а мальчик внимательно смотрел в бинокль в ту же сторону. В соседнем доме горело одно окно.

Соседний дом — настоящий, тот, что через двор, — весь стоял без света. Его начали ремонтировать года три назад, потом перестали. Леса так и остались – чёрные, мокрые, с обвисшей плёнкой. На первом этаже работала парикмахерская «Победа», а выше ничего не было – пустые окна, в некоторых выбиты стёкла. Говорили, что жильцов расселили, но куда – не говорили.

Возле парикмахерской, прислонившись к стене, курил наголо бритый военный в выгоревшей серо-зелёной форме — не такой красивой, как у операторов. У него не было правой руки ниже локтя. Левой он курил сигарету. По улице медленно, заставив машины прижаться к обочине, прошла колонна тягачей. Тягачи везли что-то длинное, накрытое брезентом. Военный, не глядя на Мишу, бросил окурок в лужу и скрылся за углом.

У гастронома была очередь – человек двадцать, в основном пожилые. Очередь стояла молча, без разговоров. В витрине висело объявление «Масло подсолнечное – не более 1 л в руки». Рядом другое, от руки: «Гречки нет».

У школы была обычная утренняя очередь на досмотр. Охранник водил жезлом вдоль портфелей, рядом горел экран со списком «Ученики недели». Петров А. В., как всегда, был в первой тройке.

* * *

Миша прошёл досмотр, поднялся на второй этаж. Коридор пах мастикой и столовой. Дверь в класс была приоткрыта.

Антонина Сергеевна сидела за учительским столом и перебирала бумажные снежинки. Снежинок было много – штук двадцать, разных размеров. Она раскладывала их на две стопки: в одну – аккуратные, в другую – те, что похуже.
– Миша, заходи, – сказала она, не поднимая глаз. – Ты рано.
– Здравствуйте, Антонина Сергеевна.
– Здравствуй, здравствуй.

Она взяла одну снежинку, посмотрела на свет, вздохнула.
– Вот скажи мне, Миша. Вырезают ведь по контуру, да? Я же показывала. По контуру. А они! Кто в лес, кто по дрова! У Семёновой вообще восемь лучей получилось. Восемь, Миша. Снежинка не бывает с восемью лучами.
– У снежинок шесть лучей, – сказал Миша.
– Шесть! – Антонина Сергеевна подняла палец. – Вот именно. Шесть. Это же физика, это же природа. А они – восемь. Как им в голову приходит?

Она отложила Семёновскую снежинку в стопку похуже. Потом посмотрела на Мишу поверх очков – тёплым, почти домашним взглядом.
– Ты донос принёс?
– Принёс.
– Ну и молодец. Садись, сейчас начнём. – Она вернулась к снежинкам. – А то я уж думала, опять тянуть будешь. Нельзя тянуть, Миша. Жизнь – она ведь идёт.

Миша прошёл к своей парте. Сел. Достал листок. Листок был пустой.

* * *

– Сегодня у нас ответственный урок, – сказала Антонина Сергеевна, после того как прозвенел звонок. – Я надеюсь, все подготовились как следует. Петров, – она посмотрела на первую парту, и в голосе её появилась та особая теплота, какую учителя приберегают для избранных, – начнёшь ты.

Петров встал. Спокойно, без суеты вышел к доске — идти ему было три шага. Повернулся к классу. Посмотрел на свой листок. Не потому, что надо было смотреть — Миша был уверен, что Петров знает всё наизусть, — а потому что так было солиднее.

– Жанр, – сказал Петров, – донос-повествование с элементами рассуждения.

Антонина Сергеевна одобрительно кивнула.

Петров откашлялся и начал читать. Читал он хорошо — ровно, без эмоций и лишних интонаций, как учили на уроках чтения.

– «Истинная любовь к ближнему начинается с бдительности и ею же и заканчивается. Бдительность есть не право, но обязанность каждого члена общества, ибо общество сильно лишь тогда, когда каждый его член стоит на страже целого». А.В. Дупин, «Основы гражданской этики», страница две тысячи сорок семь.

Он поднял глаза от листка, убедился, что эпиграф дошёл до слушателей. Антонина Сергеевна слегка прикрыла глаза — как от хорошей музыки. Петров продолжил.

– Поводом для настоящего доноса послужили систематические наблюдения за поведением гражданина Носова Геннадия Петровича, тысяча девятьсот семьдесят восьмого года рождения, проживающего по адресу: улица Мира, дом семь, квартира девятнадцать, являющегося соседом нашей семьи по лестничной площадке в течение последних четырёх лет.

– Факт первый. Двенадцатого ноября, в двадцать один час сорок две минуты, гражданин Носов вышел на лестничную площадку и, не зная о моём присутствии, произнёс в телефонную трубку следующее: «Ну и пусть, мне уже всё равно». Контекст разговора установить не удалось, однако подобное безразличие к окружающей действительности представляется мне социально тревожным симптомом.

Класс слушал. Кто-то за спиной у Миши — кажется, Коренев — скрипнул партой. Антонина Сергеевна посмотрела в ту сторону, скрип прекратился.

– Факт второй. Заглянув в открытую дверь квартиры гражданина Носова, я увидел наклеенный на дверцу шкафа плакат с изображением кота в чёрных очках. Плакат висел там в период с октября по ноябрь и был удалён приблизительно восемнадцатого ноября – возможно, после того, как гражданин Носов заметил мой интерес. Счёл необходимым зафиксировать данный факт, поскольку символика подобного рода может иметь скрытое значение.

Антонина Сергеевна одобрительно кивнула и записала что-то в тетрадь.

– Факт третий, ключевой. Двадцать третьего ноября, в присутствии нескольких жильцов подъезда, гражданин Носов, ожидая лифт, смотрел на портрет Президента, размещённый на информационном стенде, и качал головой.

По классу прокатилось что-то – даже не звук, а смещение воздуха. Как будто все разом на пару секунд прекратили дышать. Лапин рядом с Мишей поёрзал на стуле и медленно втянул голову в плечи. Антонина Сергеевна прекратила писать и подняла глаза от тетради.

Петров выдержал паузу – ровно такую, какую нужно было выдержать.
– Жест был медленным и, по моей оценке, намеренным. Когда лифт пришёл, гражданин Носов вошёл в него молча, не поздоровавшись.

Петров перевернул листок. На обратной стороне тоже было напечатано.
– Срок наблюдений составил сорок три дня. Записи вёл в отдельной тетради. Прошу приобщить настоящий донос к материалам по данному гражданину, если таковые имеются. В случае необходимости готов дать дополнительные показания в устной форме или предоставить тетрадь наблюдений.

Он сделал паузу — короткую, но выверенную.
– Заключение. На основании изложенного полагаю, что поведение гражданина Носова заслуживает профессиональной оценки компетентных органов. Выражаю готовность к дальнейшему сотрудничеству. С гражданским приветом, Петров Андрей Викторович, шестой «А». Приложение: схема лестничной площадки с указанием позиций наблюдения.

Он достал из портфеля ещё один лист – сложенный вчетверо, с аккуратными карандашными линиями, – и положил на учительский стол.

Класс молчал.
– Замечательно, – сказала Антонина Сергеевна наконец. Голос у неё чуть дрогнул. – Просто замечательно, Петров. Садись.

Петров сел. Посмотрел вперёд, мимо всех, как смотрят победители, которым уже неинтересно.

* * *

– Ну, кто следующий? – сказала Антонина Сергеевна и обвела класс взглядом. – Правдин. Иди ты.

Миша встал. Путь от третьей парты до доски был, наверное, метров пять, но идти их нужно было медленно – так, чтобы все видели, что ты не боишься.

На него смотрели портреты. Их повесили в прошлом году, когда старых сняли.

Первым шёл философ Александр Лакович Дупин. На портрете он был снят вполоборота, с видом человека, только что произнёсшего что-то очень важное и ожидающего, пока все это запишут. Лоб у Дупина был высокий и выпуклый, как будто туда не помещались все его мысли и часть выпирала наружу.

Рядом обосновался писатель Прохан Залепин. У него был лысый череп, совершенно круглый и блестящий даже на матовой фотографии. Миша однажды на уроке думал о том, как фотограф, наверное, просил его повернуться туда-сюда, а Залепин отказывался, потому что он писатель и сам знает, как надо. На уроках литературы они читали его рассказ про завод. Рассказ назывался «Сталь», и он был про сталь.

Последним, чуть ниже других, потому что рамку не того размера купили, висел поэт Карукумов. У Карукумова было лицо бультерьера, мимо которого только что пронесли кусок вкусного мяса, бросив мимоходом что-то обидное, и который ещё не решил, что с этим делать. Нижняя губа выдвинута вперёд. Глаза – маленькие, очень внимательные. Карукумов написал гимн их района и «Оду государственному единству», которую они учили к празднику. Миша до сих пор помнил первую строфу, хотя и не хотел.

Миша дошёл до доски, повернулся лицом к классу. Петров из первого ряда смотрел на него с вежливым, хорошо отрепетированным вниманием.
– Читай, – сказала Антонина Сергеевна.

Миша опустил глаза в листок. Листок был чистый. Внутри у Миши похолодело – на одну короткую секунду, а потом прошло.
– Ну? – сказала Антонина Сергеевна.

Миша сглотнул. В голове у него стало пусто и гулко. В этой пустоте откуда-то всплыло: дедушка в сером свитере с вытянутым воротом, утром, в дверях кухни. «Гречка опять. Вечно эта гречка». И как он уходил, шаркая тапочками, по коридору.

Миша посмотрел на листок. Потом на Антонину Сергеевну. Она смотрела ободряюще: давай, ты можешь, я в тебя верю.

Миша набрал воздуха.
– Класс – шестой «А», – сказал он. – Ученик – Правдин Михаил. Жанр – донос-рассуждение.

Голос у него сначала был не его, чужой. Но к концу фразы стал прорезаться.
– Я хочу рассказать о своём дедушке, – продолжил Миша. – Зотове Иване Ильиче, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения, проживающем по адресу: Садовая улица, дом четырнадцать, квартира три.

Он поднял глаза. Класс смотрел — кто с любопытством, кто с равнодушием. Петров чуть приподнял бровь.
– Он мой дедушка по маминой линии. И я его люблю. Но любовь к Родине важнее, как нам объясняла Антонина Сергеевна.

Антонина Сергеевна одобрительно кивнула.

Миша вспомнил эпиграф, который произнёс Петров. Своего эпиграфа у него не было – но что-то всплыло, из учебника гражданской словесности, само собой.
– «Молчание о зле есть соучастие в нём, а соучастие во зле есть предательство Отечества». Прохан Залепин, «Кровь и чернозём».

Ещё один одобрительный кивок.
– Я заметил несколько случаев, – продолжил Миша, – которые показались мне подозрительными.

Теперь говорить стало легче. Листок был всё так же пуст, но Миша вдруг понял, что ему и не нужен листок. Слова находились сами – те самые, которые находил Петров, которые находила Антонина Сергеевна, которые были повсюду: в учебнике, на баннерах, в телевизоре… И в голове, оказывается, были уже давно, только он раньше не знал, что они там.

– Случай первый. В прошлое воскресенье дедушка смотрел телевизор и сказал: «Опять врут». Я спросил – кто врёт, дедушка? Он не ответил и переключил канал. По-моему, он имел в виду новости, потому что именно новости были включены. Это меня насторожило, потому что новости не могут врать – это ведь государственный канал. Да и зачем было переключать — ведь на других каналах те же самые новости…

Генка Бобров на заднем ряду хмыкнул – коротко, одобрительно. Антонина Сергеевна уже не писала, только слушала.

– Случай второй. Дедушка иногда слушает радио в наушниках, хотя у нас есть нормальный телевизор. Я думаю, он не хочет, чтобы мы знали, что он слушает. Мама как-то подарила дедушке на день рождения колонку «Алиса», но дедушка сказал, что он свой приёмник выкинуть не даст, потому что «только на нём ещё ловится…». Папа говорит, что это просто привычка с советских времён, но я не уверен.
– Хорошо, – сказала Антонина Сергеевна тихо, почти сама себе. – Сомнения — это хорошо…

– Случай третий, самый главный. На день рождения бабушки разговор зашёл про девяностые. Дедушка налил рюмку, выпил и сказал: «Голодно было, конечно. Зарплаты не платили. Бандиты. Но знаешь, Мишка, что я тебе скажу? – Он наклонился ко мне через стол. – Тогда я думал, что хуже уже не будет. Какой я был тогда дурак». И засмеялся. Больше никто не смеялся. А бабушка тихо сказала: «Ваня, ребёнок же слушает». Дедушка ответил: «Вот пусть и слушает».

Миша продолжил. Голос стал совсем его, собственный.
– Я люблю своего дедушку. Он учил меня играть в шахматы и однажды мы поймали вместе леща весом почти два килограмма. Но я понимаю, что молчать – это тоже поступок, только плохой. Антонина Сергеевна говорит: «Настоящий гражданин – это тот, кто не боится говорить правду даже о близких». Я хочу быть настоящим гражданином.

Антонина Сергеевна прикрыла глаза.

– Прошу рассмотреть данный донос и принять необходимые меры. Вывод: я считаю, что мой дедушка, возможно, неправильно понимает текущую ситуацию в стране. Может быть, с ним надо провести воспитательную беседу. Я надеюсь, что это ему поможет.

Миша немного помолчал.
– С уважением. Правдин Михаил. Шестой «А».

И зачем-то добавил:
– Лещ был пойман на реке Клязьме в августе. Это не относится к делу, но я подумал, что вдруг пригодится.

В классе было тихо.

Антонина Сергеевна открыла глаза. Они были влажные.
– Миша, – сказала она. – Миша, подойди.

Миша подошёл. Она взяла его за плечи обеими руками и посмотрела в лицо.
– Вот, – сказала она. – Вот это настоящее! Вы поняли, дети? Петров – молодец, Петров — умница! Все, как по учебнику! Но вот так – от сердца, с теплом, с родным человеком – это другое. Это высший уровень.

Она повернулась к классу.
– Пятёрка, – сказала она. – С плюсом.

Петров с первой парты смотрел на Мишу с каким-то странным интересом. Миша впервые видел в его глазах живую эмоцию. На секунду Мише даже показалось, что Петров чем-то напуган. Но потом он решил, что это, должно быть, уважение. Ну, на худой конец, зависть. Ведь чего Петрову бояться?

Миша пошёл на своё место. Ноги были слегка ватные, наверное, от того, что он слишком долго стоял.

* * *

Ватные ноги несли Мишу домой. Миша свернул под арку.

Во дворе стояла большая чёрная машина. Таких во дворе обычно не было – слишком чистая, слишком тихая, чуть длиннее, чем надо. Мотор работал на холостом ходу – ровно, почти беззвучно. Из выхлопной трубы шла тонкая прозрачная струйка.

У машины, чуть в стороне, стояли двое в одинаковых чёрных костюмах. Один курил тонкую сигарету, второй смотрел в телефон. Они не разговаривали.

Дедушка стоял у задней дверцы. Он был в домашнем – в том сером свитере с вытянутым воротом, в котором всегда сидел на кухне. Тапочки. Миша подумал почему-то, что на улице холодно, а дедушка в тапочках.

Третий, тоже в чёрном костюме, придерживал дедушку за локоть – аккуратно, почти заботливо.

Дедушка обернулся, увидел Мишу и приоткрыл рот – как будто хотел что-то сказать. Он успел, кажется, набрать воздуха. Но потом посмотрел – посмотрел внимательно, как смотрят на лицо ребёнка, проверяя, спит он или нет, – и закрыл рот. А потом улыбнулся — совсем как тогда, на Клязьме, когда у Миши в первый раз получилось самостоятельно насадить червяка на крючок. Отвернулся и влез в машину сам, не дожидаясь, пока помогут.

Двое у машины затушили сигареты и сели вперёд. Машина тронулась так же тихо, как стояла. Завернула за угол дома.

Двор стал обычным.

Миша постоял немного. Портфель оттягивал плечо. В портфеле лежал дневник с пятёркой. Он подумал, что надо подняться домой. Что мама, наверное, уже готовит ужин. Что пятёрка с плюсом – это хорошо для аттестации. А на следующей неделе новое задание, и в этот раз он подготовится заранее – напечатает, как Петров. С приложением.

Миша поправил портфель и пошёл к подъезду.

Дверь за ним закрылась.